Лиза

Лиза пришла в себя от струи воздуха. Рядом под тяжелыми ботинками хрустели руины Попаснянской музыкальной школы. Здесь был концертный зал с прекрасной акустикой. На отчетных выступлениях Лиза заходилась от удовольствия, чувствуя, как ее голос распространяется в пространстве и усиливается, отражаясь от стен и потолка. Вивальди, Бетховен, Чайковский, Глинка — сладкие воспоминания! Но больше всего Лиза любила Прокофьева. Ей было грустно, что последние годы его произведения перестали разучивать. 

— Хрена себе! Виолончель! — грубая рука ухватилась за гриф и вытащила Лизу из-под обугленной балки.

У виолончелей не бывает глаз. Поэтому Лиза не могла видеть старшего сержанта Никиту Казакова — белесого паренька с румянцем, который неуклюже вертел ее, разглядывая со всех сторон. От этих манипуляций Лиза испытывала то, что мы бы назвали головокружением. К тому же у нее жутко саднило в боковинах.

— Раненая, — услышала Лиза сочувственное заключение старшего сержанта. 

Тут же ее пронзила острая боль. Это Казаков пощупал пальцем пулевое отверстие. Затем он приятельски похлопал Лизу по верхней деке и уселся на обломок бетонной плиты, живописно примостив виолончель. 

— О! Ростропович! — ухмыльнулся рядовой Сенюшкин.

— Кто? — не понял Казаков.

Будь у Лизы глаза, как бы она их сейчас закатила!

— Ну композитор есть такой. Он виолончелистом был тоже.

— Ты музыкант что ли?

— Не-е! Мама моя. В музучилище преподает у нас в Кургане. Меня в детстве пытались тоже в музыкалку запихнуть, но не мое.

— А… — неопределенно протянул Казаков, продолжая варварски вертеть Лизу, — надо с собой ее взять.

— Виолончель?

— Угу.

— На кой она тебе — громадина такая?

Казаков пожал плечами:

— Красивая.

«Дурачок, ты же меня даже не слышал!» — если бы дерево могло краснеть, Лиза зарделась бы от шпиля до головки. Она не понимала, что такое визуальная красота. Красивым для нее мог быть лишь звук. Звук голоса старшего сержанта Казакова сейчас вдруг показался ей великолепным. И почему вначале она решила, что он слишком резок? Наверное, это все из-за разбалансировки — того чувства, которое мы бы назвали головокружением.

Несколько месяцев Лиза провела под завалами Попаснянской музыкальной школы с дыркой в боковине. Сначала она ждала Льва Анатольевича — старого преподавателя, своего лучшего друга. Они часто по вечерам играли Прокофьева. Но старый преподаватель никак не приходил спасти свою виолончель. Видимо, он безвозвратно потерялся где-то в этом тяжелом мерзко-сладковатом запахе, которым пропитался город. Лиза ясно понимала, что и она сама скоро полностью растворится в этом отвратительном запахе и перестанет существовать.

Грубая рука старшего сержанта Казакова вытащила Лизу из гнилостной духоты и теперь осторожно придерживала, когда буханка прыгала на кочках разбитой дороги. Лиза думала о том, что ведь могли вот так же вытащить и Льва Анатольевича! У виолончелей хороший слух. Она слышала, как по всему городу грубые голоса, очень похожие на голос Казакова, то и дело кричат: «Есть живые?!», «Сюда! Раненый!», «Тут гражданские!». Потом она вспомнила, как после каждой стычки с администрацией музыкальной школы Лев Анатольевич пыхтел себе под нос: «Никуда я не тронусь! Это — моя земля! За нее отец воевал! Сами езжайте отсюда!». Ей отчетливо представилось, как бессильное ворчание старика тонет в звуках земли: треске пожаров и буханье взрывов — там, откуда не возвращаются.

Буханка остановилась. Казаков вытащил Лизу на улицу. Её обдало знойным густым запахом июньской зелени с примесью аромата роз. Рядом шумел рынок. Эту какофонию человеческих голосов Лиза не перепутала бы ни с чем, хотя она бывала на рынке только раз в жизни: Лев Анатольевич спешил на отчетный концерт и забежал купить сала для запланированного следом застолья. Самое лучшее сало в Попасной у Нины Бутенко: копчёное, с соломкой — даже Лиза это знала. Хотя и не представляла себе, что такое сало и соломка.

Казаков, придерживая виолончель локтем, шелестел бумажками:

— Пополняшек мне на телефон возьми на полторы, ну а по хавчику — как себе. А! И влажных салфеток побольше! 

Лиза насчитала одиннадцать пар ног, которые потопали тяжёлыми ботинками к рынку. А Казаков, взвалив её на плечо так, будто она — мешок с картошкой, двинулся в противоположном направлении. Минут пять он шел вниз по улице, потом поднялся на три ступеньки и открыл тяжелую дверь. Они зашли в помещение с высокими потолками и широкой парадной лестницей — Лиза безошибочно считывала пространство по едва уловимым движениям воздуха. 

— Ой, здравствуйте! — восторженно улыбался звонкий женский голос. Лиза всегда слышала искренние эмоции.

— Ничего себе! Вот это у вас тут красота! — Казаков явно был ошеломлен тем, что увидел.

— А вы к нам откуда приехали? 

— Я? Из Орловской области.

Бедный Казаков не мог и слова вставить. Звонкий женский голос хотел так много ему рассказать! Про Дворец культуры, построенный в память самого большого в мире самолёта «Максим Горький», потерпевшего крушение при испытаниях. Если посмотреть сверху — Дворец именно в форме самолета и построен. Про советские картины, которые «у нас никто никогда не закрашивал и не завешивал!». И особенно — про то, как его, Казакова, здесь ждали!

Лиза уже слышала про Дворец культуры — самолет. Конечно! Это город Стаханов. Она здесь пела несколько раз. Только тогда он пах угольной пылью от шахт. Видимо, шахты больше не работают.

Наконец-то вспомнили про виолончель.

— Мы ее в Попасной нашли. Простреленная, правда. Вот, видите? Но, может, почините, пригодится? Жалко: почти целая среди пепелища. Хочется ее спасти.

Над Лизой склонились Оля — обладательница звонкого женского голоса, и Анна Николаевна — директор Дворца культуры. Оля позвала ее, чтобы провести экскурсию для дорогого гостя.

— Ну оставляйте, подумаем, что можно сделать, — неуверенно протянула Анна Николаевна.

Этой неопределенной фразы хватило, чтобы Лиза улетела в мир грез: Свиридов, Шопен, Дебюсси, любимый Прокофьев… Она помнила акустику Стахановского Дворца культуры — восторг! Неумелые детские ручки? Пускай! Она готова радоваться чисто сыгранной «Песенке зайчиков». Да и фальшиво сыгранной — тоже. Ведь это первые шаги! Дальше у них ещё будут Бах, Моцарт, Рахманинов, Римский-Корсаков и, конечно же, Прокофьев! Лиза сорок лет проработала со Львом Анатольевичем в музыкальной школе. Она замечательно умела учить!

— Она уже никогда не сможет играть, — бархатный мужской голос спокойно вынес приговор, — я, конечно, могу поставить латку, если хотите, но приличного звука не будет. К сожалению, это уже хлам, а не инструмент.

В глубине души Лиза это знала. Глупо было мечтать о Шостаковиче и Шуберте, ведь ей не осилить даже «В траве сидел кузнечик». Глупо было вытаскивать ее из-под завалов музыкальной школы. Лучше бы старший сержант Казаков дал ей спокойно сгнить среди останков родных стен вместе с разбитым роялем. 

Виолончель лежала на рабочем столе Анны Николаевны: нелепо-огромная и ни на что не годная. Директор грустно погладила Лизу по грифу и вздохнула: 

— Парнишка-военный её из Попасной приволок. Надеялся, что починим. Такой хороший, молоденький совсем.

Бархатный голос тоже вздохнул: 

— Ну что ж поделать…

— Ладно… Помогите поднять.

Четыре руки сняли Лизу со стола. «Ну вот и все! На свалку — к гнилью и крысам». Но ее всего лишь оттащили в угол кабинета. 

Лиза простояла тут долго. Несколько раз с нее вытирали пыль. У Анны Николаевны было чисто. Свет из занавешенного тонким тюлем окна нежно ласкал корпус Лизы. Ветерок доносил запах роз и летней листвы. Ночью то далеко, то совсем близко бахали взрывы. Днем бахало реже и звучало не так страшно, как ночью — в звенящей тишине пустого Дворца культуры. 

Днем Дворец просыпался, но как-то неохотно, на один глаз. Несколько сотрудниц шастали из кабинета в кабинет. Иногда кто-то заходил к Анне Николаевне, и Лиза слушала их разговоры. Оказалось, что в полусонном Дворце кипит бурная деятельность, но только какая-то странная. Никаких массовых мероприятий не проводили, потому что боялись ракетного удара. Лизе никто не объяснял, что это такое, но она и сама догадывалась: это те страшные бахи! Вся работа шла онлайн. Когда Лиза поняла, что «онлайн» — значит в интернете, она внутренне буркнула: «Это, пожалуйста, без меня!» — так всегда говорил старенький Лев Анатольевич. Он ненавидел интернет. Из солидарности с потерянным другом Лиза перестала слушать разговоры Анны Николаевны.

Она погрузилась в воспоминания.

Вот она впервые на большой сцене. Луганская филармония. Яркий свет софитов, грохот аплодисментов. Лиза ужасно боялась. Но потом уверенная, тогда еще молодая рука Льва Анатольевича, легла на гриф, и Лиза почему-то сразу успокоилась. Ей нравилось петь в оркестре, когда голоса скрипок, флейт, труб, барабанов и, конечно, ее собственный голос сливаются в симфонию. Нет, эти голоса не теряются в общем хоре! Каждый из них выводит свою волшебную партию, и вместе они становятся целой сказочной вселенной. Гром аплодисментов после дебюта уже не напугал ее: это была буря, которую разбудило ее пение, и Лиза наслаждалась этой бурей.

Ещё Лиза вспоминала, как, отдыхая в своём уютном футляре, подслушивала ссору Льва Анатольевича с женой Маргаритой.

— Я ее разобью к чертям, виолончель твою!

— Тогда вместо шубы, которую ты хотела, придется покупать новый инструмент, — совершенно спокойно отвечал музыкант. 

Лиза не боялась. Маргарита не разбила бы виолончель. Просто ей бывало обидно, что муж предпочитает музицировать в одиночестве, обделяя ее вниманием. Такая ревность льстила Лизе, хотя по-женски она понимала Маргариту. 

А вот Лена Рябоконь — любимая ученица Льва Анатольевича — в первый раз берет смычок маленькой ручкой. Леночка старательно терзала струны, доставляя Лизе ужасную боль. Но раз за разом её движения становились всё мягче, звуки получались чище. И вот Леночка с Лизой уже выводят сюиту Берга. 

— Слушайте, а ведь можно из нее арт-объект сделать! — полный энтузиазма голос выдернул Лизу из ее сладкого полузабытья.

Это был очередной гость Анны Николаевны. Лиза, блуждающая в лабиринте воспоминаний, поначалу даже не обратила на него внимания. Гость подошел к виолончели, ухватился за гриф и стал рассматривать со всех сторон. Снова вертят! Подобное варварство можно было простить старшему сержанту Казакову с его загрубевшими руками. Но этот-то! Длинные пальцы, явно привычные к тонкой работе, — почти как у музыканта. И вдруг такое!

— Красивая!

Нет, ну это уже натуральное издевательство! Лиза не знала иной красоты, кроме красоты звука. Немая виолончель не может быть красивой. Жестокие у вас, товарищ, шуточки!

Насмешник с длинными пальцами принес Лизу в помещение, пропахшее краской и древесиной. Он говорил с ней. С ней давно никто не говорил — с тех пор, как Лиза потеряла Льва Анатольевича.

— Вот тут мы напишем радугу, как будто лентой через весь корпус. Радуга будет нотным станом! А на ней — золотой скрипичный ключ и ноты. А сверху клавиши. Над ними будет «Звездная ночь» Ван Гога, а здесь, — он размечал мелком верхнюю деку виолончели, — наш Дворец культуры. У тебя же, можно сказать, тут вторая жизнь началась!

Разве это жизнь? Что вообще такое — жизнь? Никто не знает, в какой момент у виолончелей появляется душа. Лиза помнила себя с того момента, как ей натянули струны. Но, похоже, было что-то и до этого. Человек с длинными пальцами водил кисточкой по корпусу, и Лиза чувствовала, как краска проникает в её поры. Что-то похожее с ней уже происходило, когда на фабрике покрывали лаком её детали. Но настоящая жизнь началась, только когда Лиза обрела голос. А теперь ей предлагают «жить» без него. 

Лизе стал нравится человек с длинными пальцами. У него была такая же пылкая душа, как у Льва Анатольевича. Движения его кисти ей тоже нравились. В них была гармония, было чувство — как в музыке. Но эту музыку Лиза понять не могла.

Украшенную радугой, звездами Ван Гога и золотыми нотами Лизу поставили в парадном зале Дворца культуры. Иногда приходили какие-то люди, говорили, что Лиза красивая. Ее это больше не злило, но и не радовало. Она много думала. О художнике — теперь она поняла, что человек с длинными пальцами был художником. Она слышала о них. Это такие своеобразные музыканты из другого, недоступного Лизе измерения. Думала об Анне Николаевне и старшем сержанте Казакове. Ко всем троим Лиза испытывала какую-то нежность. А ещё ей было за них обидно. Такие разные, они были одинаково наивны: все трое тщетно пытались победить смерть, ее, Лизину, неминуемую смерть.  

У виолончелей очень хороший слух. Два голоса разговаривали в коридоре, приближаясь к парадному залу. Если бы у Лизы было сердце, оно бы сейчас, наверное, выпрыгнуло из груди.

— А сольфеджио вы никогда не преподавали? — в голосе Анны Николаевны звучали сомнения. Оно и понятно: её собеседник был очень стар. 

— Думаете, не осилю? Обижаете! Нотная грамота — это азбука, хоть для виолончелиста, хоть для трубача, хоть для кого. А я уже сорок лет преподаю. Может, потом виолончелью обзаведетесь, тогда обратно переквалифицируюсь.

— А как у вас с современными технологиями? У нас занятия в основном онлайн идут. Сами понимаете, такая обстановка.

— Ну что ж делать, придётся осваивать. Какая бы ни была обстановка, а культуру надо прививать.

Дверь парадного зала открылась.

— Вот, хотела вам показать нашу виолончель. Только на ней не сыграешь, к сожалению. 

Анна Николаевна рассказывала историю Лизы. Ее собеседник слушал внимательно, разглядывая и любовно поглаживая виолончель. В конце её рассказа он тихо выдохнул:

— А может, ты — моя Лиза, а?

— Что? — переспросила гостя Анна Николаевна.

Он молчал, задумавшись.

— Лев Анатольевич!

— Простите! Просто у меня в Попасной виолончель осталась. Я ее Лизой звал — как мою первую любовь. Еще для жены придумал, что это вроде как в честь Моны Лизы, но она все равно немножко ревновала всегда. Хотел бы я, чтобы это была она! Стать холстом для картины — не худшая судьба, ведь правда? Тоже искусство!

«Это я! Это я!!!» — беззвучно кричала Лиза.

— Пожалуй, я так и буду думать, — заключил Лев Анатольевич.

Он теперь часто заглядывал полюбоваться на неё, уходя с работы. Лиза внутренне расправлялась. После слов старого друга она не сомневалась, что «Звездная ночь» Ван Гога на её верхней деке не менее прекрасна, чем романс Дебюсси «Звездная ночь». В конце концов, раз уж Лев Анатольевич освоил интернет, чтобы вести занятия сольфеджио, то и она будет продолжать служить искусству в новом, пусть и непонятном ей качестве! Теперь, когда про неё говорили «красивая», Лиза светилась от гордости. 

По вечерам она часто думала о старшем сержанте Казакове, Анне Николаевне и о художнике. Ей было неудобно за то, что она так свысока смотрела на их старания спасти её и думала про них: «наивные». Ведь получается, что старший сержант Казаков, Анна Николаевна и художник все-таки победили смерть.