Дети рисуют надежду

Без бабули в квартире было пусто.

Я увезла ее из Донецка к родным в поселок в Сибири. Там безопаснее, а она еле ходит. При обстреле и убежать не успеет никуда. Она не хотела, упиралась, но… наступает время, когда уже не спрашивают, хочешь ты чего-то или нет.

К тому же, там частный дом. Природа, свежий воздух. И к ним не нужно ползти с третьего этажа с больными ногами. Да и присмотреть за ней есть кому.

Сама же я возвратилась в Донецк.

— Зачем? — удивлялись все вокруг. 

Даже бабуля. 

— Ладно я, старуха, — ворчала она, — хотела помереть на своей земле. А ты? Меня утащила, а сама… Что ты там делать будешь?

— Рисовать на заказ я везде могу. И — ты же сама говорила, это наш город. И всё такое.

— Говорила, и что… Что мы можем? 

— Не знаю, — сказала я и вернулась.

Первое время, правда, и сама не понимала — зачем. Без бабули в квартире было пусто. Она меня вырастила, научила рисовать, помогла поступить в художественный колледж… Жаль, что ходить в него пришлось под обстрелами. А то и на удаленке заниматься — скукотища жуткая. Многие одногруппники вообще переставали учиться чему-либо с этими «занятиями по интернету». Но мне нравилось рисовать. Да и бабушку подводить не хотелось.

С малых лет она одна меня воспитывала, тянула. Всему вообще учила, не только рисованию.

Но от снарядов уворачиваться не научишь… Поэтому мне и хотелось, чтобы она хотя бы последние годы прожила спокойно, не подпрыгивая каждую ночь от разрывов за окном.

Пусть даже и квартира осиротела без неё…

Потому-то я и бродила по Донецку и рисовала. Все, что видела. Наш город ведь очень красивый! Хоть и израненный. Сколько в нём роз! Сколько уникальных кованых скульптур — нигде таких нет. Сколько интересных зданий, уютных зеленых двориков и улиц…

Я рисовала и на бумаге, и на планшете. В парке, на бульваре, а однажды забрела в свою бывшую школу. Было начало сентября, детвора носилась по двору и, похоже, радовалась, что отменили «удаленку».

Там-то я и встретила свою первую учительницу, Аллу Алексеевну. Разговорились. Она постарела, но всё так же любила детей. И вела сейчас четвёртый класс.

— Ты ведь художник? — спросила. — Приходи к нам пообщаться с детьми. Порисуй с ними. Нашим детям так не хватает тепла, внимания. На «удаленке» долго сидели, ничего вообще не видели. Да и сейчас мало что видят. Мы, учителя, конечно, стараемся, но этого мало…

Я пришла и внезапно осталась.

Вернее, стала приходить к ним раз в неделю, проводить… даже не занятия по рисованию. Скорее — арт-терапию. Для них. И для себя.

В квартире — пусто, а здесь — дети. Напуганные обстрелами, но — любознательные, добрые, талантливые. Они так мне радовались! Ну, почти все.

Мы рисовали с ними страх и надежду, мечты и планы... 

Только один мальчик, Миша, живописал исключительно монстров. Вернее, поначалу он вообще мял бумагу на задней парте. Или же в телефоне ковырялся. Я не возражала. Главное, сказала, не мешай остальным заниматься.

Однако он начал рисовать. Чудовищ, которые разрывали друг друга или самих себя. Он показывал мне рисунки и смотрел с вызовом. Мол, ну давай, ругай меня, расскажи, что так нельзя.

Я не ругала. Улыбалась и возвращала ему рисунки.

Я рассказала о нем бабуле.

— Что тут сделаешь, — сказала она. И быстро добавила. — Но ты молодец. Нужное дело затеяла. Творчество исцеляет. Рисование исцеляет. Может, пусть лучше монстры будут на бумаге, а не в душе.

Иногда мы придумывали с детьми целые истории. Например, «помогали» котенку спуститься с дерева. Под картинкой с усатым, застрявшим на ветке, дети рисовали миски с едой, игрушки, гамак, сосиски на стволе дерева, девочку, карабкающуюся по тому же стволу… 

И только Миша изобразил, скажем так, не слишком удачно упавшего кота.

Я снова пожаловалась на него бабуле.

— Дай время, — сказала она. — Ему и себе.

Признаю, я поступила грубо.

В ту ночь я почти не спала. Дроны кружили над домом до утра. Их сбивали, дом ходил ходуном. Я думала даже отменить занятие, но — дети ждали. Готовили открытки к Восьмому Марта. Рисовали сами. Для меня.

И радостно мне их вручили — с цветами, зверушками… А еще — рисунок с оторванной женской головой. От Миши. Я не выдержала и вышла из класса. Молча. В гробовой тишине.

Я стояла в коридоре и отчаянно пыталась взять себя в руки. Это дети, им тоже тяжело, над ними летают те же дроны… Да они вообще кроме войны ничего в этой жизни не видели! Откуда же возьмутся светлые картинки?

— Не уходи, пожалуйста, — Алла Алексеевна вышла за мной. — Ты нужна детям. Правда.

— Да, простите. Я не должна была… Я сейчас.

— Я хочу тебе кое-что показать. Вчера мне написала Мишина мама. Он нарисовал кота.

— Разорванного собаками? — не удержалась я.

— Нет. В том-то и дело. Обычного кота. Немного сердитого, но… — Она протянула мне смартфон. — Смотри.

Действительно. Кот. Взъерошенный, с выпученными глазами и торчащими клыками, но хотя бы без оторванных лап с хвостом. Для Миши — так весьма даже миленько. 

Мы вернулись в класс, Миша подошел ко мне, опустив голову, и протянул лист бумаги.

Я вдохнула-выдохнула. Взяла лист в руки.

Там были ромашки. Кривенькие, поникшие. Но все же, ромашки. И надпись внизу «Извените».

Я приобняла мальчишку.

Нет, после этого Миша не стал рисовать розовых единорогов и радуги. Его картинки оставались достаточно мрачными. Но — из них постепенно уходила агрессия. А сам он чаще улыбался.

— Вот видишь, — сказала бабуля. — Ты справилась.

Больше она не спрашивала меня, зачем я вернулась в Донецк.

И я сама теперь знаю… Чтобы помочь его детям на сложном пути. Помочь — хоть кому-то из них — пройти через все это и не озлобиться, не потерять себя.

Я не могу защитить их от снарядов и дронов.

Не могу обещать, что мир станет прекрасным и добрым.

Но я могу поделиться с ними капелькой света.

Подарить лишнюю улыбку.

И научить улыбаться в ответ.