Не нужен…
Случай, который в последующем перевернул всю мою жизнь, произошел в начале специальной военной операции. Наша группа добровольцев приехала из военкомата Крыма в Ростов, где нас определили и познакомили с ребятами, которые должны были курировать наши действия от Минобороны. Тогда еще на наши противоречивые и путаные вопросы, которых было немыслимо много, они отвечали с улыбкой: «Ребята, не переживайте, вам понравится».
В начале марта 2022 года я вместе с еще сорока бравыми вояками, некоторые из которых в первый раз держали в руках автомат, выдвинулся автобусом из Ростова в то место, которое «нам должно было понравиться». Этим местом оказался населенный пункт Б с располагающейся в нем базой одной из воинских частей народной милиции ДНР, именуемой в простонародье «штрафбат». Свое название она получила за определенную преференцию: только в этой части могли служить офицеры армии ДНР на должностях рядовой пехоты. С одной стороны, это давало возможность себя проявить в бою, с другой стороны, если офицер не мог продолжать службу в той части, где он дослужился до офицера, то это о чем-то да и говорило. Короче, соседи попались нам «суровые и нелюдимые», да и мы особо не лезли к ним с разговорами «по душам». Почему взгляд кураторов упал именно на эту часть, понять было несложно: сам населенный пункт находился в непосредственной близости от места нашего первого боевого крещения — города Мариуполя, да и основная группа бойцов данной части, как нам стало известно, находилась сейчас в окопах, в связи с чем казармы (одноэтажные домики общей площадью не более тридцати квадратных метров, в которых присутствовали только стены, крыша и — о радость! — буржуйка) в количестве четырех домов поступили в наше распоряжение. Начались наши предвоенные будни. Каждый вечер мы слышали нашу авиацию, которая несла приветы противнику, работу наших ствольных орудий и зарево, этот адский непрекращающийся закат над городом, имя которого было Мария.
По беспрерывным глухим раскатам, которые доносились до нас по морю сутки напролет, мы прекрасно понимали, что работа, которая нас ждет, не только «понравится», но и запомнится на всю жизнь. Как люди уже немного военные, мы понимали, что приказы не обсуждают: «люминий значит люминий», и каждый день ждали своего. Ждали и в свободное от ожидания время начинали понемногу общаться с обитателями «штрафбата». Сегодня, вспоминая этих ребят, с уверенностью могу сказать, что они и есть настоящая Соль земли Русской, но тогда их угрюмые тяжелые взгляды приводили нас — вчера еще гражданских — в легкий шок и восторг. Был у этих ребят какой-то стальной взгляд хищника с примесью печали. Хищника, которого взяли из родного леса и поместили в вольер напоказ толпе. «Конечно, пока я тут расслабляюсь, там мои мужики врага бьют, гибнут, а я как непонятно кто тут...», — порой говорили в сердцах некоторые из «штрафников», и видно было, что кто не говорил, тот обязательно так думал. Было в них какое-то единение, не просто понимание друг друга с полуслова, была одинаковость в «думании и чувствовании», они, действительно, были одним кулаком, одним мозгом, одним сердцем, одним дыханием... одним организмом. Все ребята, которые находились с нами в части и места чьих боевых товарищей мы на время заняли, были ампутанты. Да, сейчас уже, после моей войны, я отношусь к этому по-другому: для меня каждый такой парень — уже герой со своей героической историей, но тогда… Тогда мне было страшно и неловко смотреть на молодых ребят, моих ровесников, которые были без рук и ног и ругали себя за то, что они должны сидеть тут с нами и лечиться, а не воевать плечом к плечу со своими. Мы, глядя на этих парней, наверно, боялись признаться себе, что велика вероятность и для нас после нашей «работы» оказаться на их месте в лучшем случае, а в худшем — «в лучшем мире».
Никто об этом старался не говорить и не думать, но мысли тайным, ночным липким страхом не хотели покидать голову. Я это понимал и осознавал, а еще я понимал, что моих ребят это может сломать. Однажды, когда выпала свободная минута, наш самый молодой боец с позывным «Симба» (помните того отважного львенка из мультфильма «Король Лев»?), которому было всего 19 лет, спросил: «Юрист (это был мой позывной), скажи, если вдруг меня в бою покалечит, что мне делать?» Знаете, в его глазах и голосе звучали нотки не ужаса, а скорее детского любопытства, с которыми обычно «крошка-сын приходит к отцу». «Слушай, не переживай, нам еще в бой надо выйти, а нас, вон видишь, только кормят и берегут», — отшутился я. «Нет, ну скажи, ты думал, как оно жить, без ноги или руки?». «Знаешь, тут важное слово — жить, а с двумя руками и ногами или нет — вопрос второстепенный. Я вот уверен, что если мне где-то на фронте «отстегнет» ногу, то жена и дети будут только рады!». «Почему?» — не понял он. «Ну вот смотри, — продолжал я, затягиваясь горьким сигаретным дымом, — приеду я с войны, поставлю себе вместо «отстегнутой» ноги деревянную палку, куплю треуголку, попугая-матерщинника, буду петь песни про сундук мертвеца, выкрикивать «Е-хо-хо!» и в Ялте фотографироваться с заезжими туристами».
«А если руку?», — не унимался Симба. «Если руку…, — я затянулся и сделал театральную паузу, — ну… тогда, конечно, крюк!» Тут ребята, которые стали случайными слушателями «наших рассуждений» и которые еле сдерживали себя, брызнули смехом. Симба тоже развеселел и улыбнулся. Такие разговоры были важны для молодых бойцов, ведь, как известно, смех не только продлевает жизнь, но и снимает стресс. «Да всё будет нормально, не переживай, возможно, и не успеем повоевать, вон смотри, как наши по ним утюжат, вот-вот и капитулируют всушники!». Это был март 2022 года. Пообщавшись с Симбой, я, конечно, показал бойцам, что я бравый командир и ничего не боюсь, но как будет на самом деле, если вдруг я с войны вернусь не целый, что будут чувствовать по отношению ко мне мои? Жена? Дети? Нет, мне-то они, конечно, ничего не скажут, но… не будет ли им стыдно и тягостно со мной, с таким… Эти мысли теперь сидели у меня в голове и не давали мне покоя! Как-то раз я подошёл к одному нашему «соседу», парню, который был моим ровесником, и решил с ним по этому вопросу поговорить. Звали его то ли Сергей, то ли Степан, сейчас и не вспомню. Передвигался он на кресле-каталке: у него не было двух ног. Несмотря на это, был он веселым, отзывчивым, всегда предлагал свою помощь. Конечно, его характеру можно было позавидовать. Мне было неудобно спрашивать у него напрямую, как так случилось и как сейчас ему жить. «Слушай, а ты местный?» — начал я разговор. «Ну да, с соседнего села, мы его еще в начале пятнадцатого у «немцев» отбили», — улыбнулся он. «А много вас тут в штрафбате?» — продолжил я. «Всего человек пятьсот было в начале, а потом кто здоровый — воюет, кто раненый, кого уже нет...». «Ты мне скажи, а все раненые ваши тут реабилитацию проходят?» «Да нет! — снова улыбнулся он. — Кого дома жинка ждет, тот к ней да к семье, ну а тех, кто передвигаться не может или кого… — вдруг он запнулся и помрачнел, — дома не ждут, тот тут помогает по хозяйству и ждут, когда снова на фронт. Нет, ну а что я вон и стрельнуть еще могу и поднести, тут он осекся, посмотрел на свои искалеченные ноги, и уже чуть тише — подвезти ребятам БК».
Я обратил внимание, что на безымянном пальце его правой руки было кольцо. Увидев мой вопросительный взгляд, он горько улыбнулся и сказал: «После ранения, когда в госпитале меня подлатали, я ж к жене сразу поехал, к деткам, уж больно все это время сердце по ним тосковало. Помню, в окопе глаза закроешь, а они как живые передо мной стоят и улыбаются, сразу так жить охота и еще хоть разок их увидеть. У нас до войны хозяйство свое было, а она у меня, жена, знаешь какая работящая… была. А как привезли меня к ней такого, — он крепко затянулся сигаретой, — «половинного», посмотрела она на меня и сказала, мол, зачем привезли? Везите его обратно, я ей такой не нужен, такой ей в хозяйстве только обузой будет, а ей еще и хозяйство держать, и детей воспитывать, — он помолчал, — да я ее и не виню и понимаю..., а тут вроде как я ну… (слово «нужен» как-то потерялось в его речи) полезен, да и среди своих, таких же». Меня до глубины души тронуло, что в его голосе тогда не было ни толики обиды, лишь еле-еле прослеживалась грусть, а может, усталость.
«Не нужен… не нужен… не нужен…, — отдавалось у меня в висках, — но как? Но ведь это для них? За них? Ради них? Вот чтоб они под мирным небом, на двух ножках, он теперь без них...».
Через несколько дней мы выдвинулись на новую дислокацию, и у меня появилась возможность созвониться со своей женой. Я долго не решался задать ей интересующий меня в последнее время вопрос: «Оль, ты мне сейчас только честно скажи, если вдруг так получится, и я вернусь домой не весь, то есть если без руки или ноги, я тебе, наверно, буду обузой?» Голос ее стал тревожным: «Любимый, у тебя все хорошо, тебя ранило, ты цел?». Вдруг голос ее сорвался на плач. «Да перестань, все у нас нормально, мы глубоко в тылу, не переживай! — успокоил я. — Мне просто интересно, как вы ко мне тогда отнесетесь?»
«Глупый ты наш, слышишь, ты наш Герой, мы тебя очень любим, а мальчишки ходят с твоей фотографией и ждут, когда ты приедешь домой, с одной ли, с двумя ли ногами или руками — главное, чтоб живой! И не спрашивай у меня больше такие глупости!»
Знаете, я не в праве сейчас кого-то винить, не побывав в его ситуации, возможно, у каждого своя жизнь, своя правда, своя совесть. Но слова моей супруги вселили в меня спокойствие и уверенность, а это на войне, наверно, самое главное, я точно стал понимать, ради кого я должен, нет, просто обязан выжить в этом аду! Потом, во время моей кампании я еще не раз вспоминал моих ребят из «штрафбата». Как они, интересно, сейчас, но главное, чтоб, дай Бог, были живы, целы, на сколько это возможно, и здоровы, насколько это применимо. Для себя я принял решение, что обязательно, когда закончится война, возьму своих сыновей и приеду к ним в гости.
Как-то, через полгода, уже в конце своего контракта, проходя границу между Крымом и Херсонской областью, я взялся подвезти до Джанкоя одного солдата, он ехал домой в отпуск, был весел, шутил и ждал встречи со своей женой и маленькой дочуркой. Разговорившись с ним, я узнал, что их батальон дислоцировался как раз в «штрафбате». На мой вопрос, как там мои «штрафники», он невесело сказал, что когда он там был, весь «штрафбат» размотало, все в «ноль»…
На секунду у меня перехватило дыхание: «Но как?!». Я остановил машину, закрыл глаза и увидел, как наяву, ребят из «штрафбата» которые выстроились в шеренгу, их лица. Кто-то, как всегда, шутил, кто-то подмигивал, а «то ли Серегу, то ли Степу» возле калитки ждала жена и прыгали его веселые ребятишки, о которых он вспоминал в окопе, она его все же пустила домой, он ей все же нужен…
Я молча довез солдата до Джанкоя, мы попрощались, и я поехал в Симферополь. Я ехал туда, где меня ждали, я ехал туда, где меня любили, я ехал к тем, для кого я был жизненно необходим, несмотря ни на что. Я ехал домой.
