Свой парень

Митька шел по полю и стегал гибким прутом по возвышавшимся над травой сорнякам. Ловкими ударами он перерубал длинные стебли, представляя, что сражается с неприятелем. Рука наловчилась делать это с одного раза. Дед Максим, как-то застав внука за этим занятием, улыбнулся в седые усы и сказал:

— Эх ты, Аника-воин.

Кто такой Аника и почему этот Аника прославился, Митька не знал, но называться воином был согласен. Он мечтал стать военным и воевать за своих, за донецких, за Россию. Воевать, как дед в молодости воевал в Афгане. Давно это было. Тогда еще существовал Советский Союз. Митька не раз и не два просил рассказать о той войне, но дед был немногословен:

— Я не один воевал с афганскими бандами душманов. Нас там было много, со всех концов Советского Союза: русские и украинцы, грузины и узбеки. Не разбирались, кто откуда. В бою друг за друга стояли. Великая страна была.

Дед горестно покачал головой.

— Когда соломинки в пучок собраны, попробуй разломи. Не получится. А одну соломинку легко согнуть. Русские и украинцы веками в братской дружбе жили, вместе врагов били: и Наполеона, и Гитлера. И были непобедимы. А как Советский Союз распался, враги обрадовались и нашу дружбу обманом, как соломинку, переломили. Задурили народ, и власть в Украине фашисты-бандеровцы захватили.

Митьке шел девятый год и он уже понимал, что дед зря так говорить не будет.

«Вон оно как получилось, — думал он. — Не только Советский Союз развалили, но и народы рассорили. Наши донецкие захотели с Россией вместе жить, так бандеровцы армию, которая ВэСэУшной называется, на Донбасс отправили воевать с нами».

Тропа привела к холму. Митька сбавил шаг и начал красться. Он готовился к атаке: на противоположном склоне холма расположилась армия чертополоха. Его мясистые стебли и листья такие колючие! И название какое, с чертом связанное! Настоящие вражины!

Каждый раз, идя к лесополосе, он воевал с ними. Война шла с переменным успехом. Стебли чертополоха из крепких волокон сплетены — умаешься, пока перерубишь. Если бы его рука сжимала рукоять настоящей сабли, то он бы с ними за раз справился. А прутом, как ни старался, за все лето не одолел их. Только несколько отростков перерубил. А остальные, словно драконьи головы, на ветру качаются и над ним насмехаются. Живучие!

— Ура… а… а! – закричал Митька и налетел на врага.

Чертополох закачался от града ударов, выставив на встречу длинные острые колючки. Несколько листьев удалось отсечь, но стебель перерубить не удалось.

— Ну и фиг с вами! Некогда мне, — сказал Митька. — В следующий раз найду хворостину потолще. Посмотрим, как вы тогда запоете?

За полем тропа, извиваясь, пересекала лесополосу. Митька повернул направо к своему дубу. Высокий кряжистый дуб возвышался над молодняком, словно крепостная башня. Увидев мальчика, он приветливо закачал ветвями.

— Здравствуй, дружище, — приветствовал его Митька и провел рукой по шершавой коре.

Они познакомились три года назад, когда началась СВО. Тогда он искал самое высокое дерево, чтобы с него можно было увидеть горизонт, за которым громыхала война. Когда-то часть лесополосы выгорела. На месте пепелища поднялись молодые березки и осины. А старый дуб, стоявший на краю лесопосадок, в пожаре уцелел. На нем только нижние ветви обгорели и то с одной стороны.

Митька забрался на ветку и прислушался. Шелестели листья, чирикали вездесущие воробьи. Вдалеке затрещала сорока, но не тревожно, а так, для порядка: мол, чужих поблизости нет. И Митька начал карабкаться вверх. Усевшись на верхнюю ветку, он надвинул козырек бейсболки на лоб, чтобы не слепило солнце, и устремил взор на восток.

Оттуда слышался гул. Иногда этот гул становился тише, иногда громче, но никогда не умолкал. Голос войны стал обыденным, как стук дождя в окно, как кудахтанье кур во дворе. Митька вгляделся в горизонт. Над ним что-то вспыхнуло и превратилось в облачко белого дыма. И лишь спустя несколько секунд послышался хлопок взрыва, как далекий гром после вспышки молнии.

Там ЛБС, которую дед по старинке называл фронтом. До него три года назад было далеко, а сейчас он приблизился. Русская армия наступала. Скорее бы этот фронт промчался мимо их хутора туда, где солнце садится. На запад. И никогда бы больше не вернулся в их донецкие степи. Наступила бы тишина, и птички запели б веселее. Но Митька не маленький, чтобы верить в чудеса. Фронт не грозовая туча – его ветер мимо них не пронесет. Поступь фронта тяжелая, дыхание, как у Змея Горыныча, огненное — все опалит на своем пути. Ну и пусть. Лишь бы скорее пришли свои.

Вчера в хутор приехали краснолицый чиновник из районной администрации и два волонтера из Львова в желто-блакитных повязках на рукавах. Они начали обходить дома и предлагали эвакуироваться. Зашли и к ним в дом. Волонтеры — один повыше, другой коротышка — Митьке не понравились. Глаза колючие, смотрят с пренебрежением. Чиновник стал объяснять, что хутор в прифронтовой зоне — следует собрать вещи и выехать на запад. Отец и мать слушали его молча.

— Вы меня поняли? — спросил чиновник. – Приказано эвакуироваться.

Родители переглянулись, и отец глухо сказал:

— Я здесь родился и никуда из родных мест не уеду.

Волонтер-коротышка криво усмехнулся и процедил сквозь зубы:

— Вин русню жде. Ватники москальские.

Митька увидел, как у отца сжались кулаки. Это заметил и краснолицый чиновник и затараторил:

— Если не эвакуируетесь добровольно, подыхайте здесь. А мальчишку заберут волонтеры. И с целью защиты детей отправят в детдом. Вам неделя на сборы.

Чиновник и высокий волонтер вышли первыми, а коротышка обернулся, плюнул на пол и так хлопнул дверью, что посуда в шкафу зазвенела. Отец шагнул за ним к двери. Митька догадался, что он хочет догнать коротышку и всыпать ему как следует. Но мать остановила отца.

— Не надо, Миша.

Едва сдерживая гнев, отец так сжал зубы, что скулы побелели.

— Указывают, где нам жить. Волонтеры … Западенцы проклятые. Да еще грозят отобрать детей. Нас за людей не считают.

Митька подбежал к родителям.

— Я не хочу в детдом, с вами останусь.

Мать прижала его к себе. 

— Не бойся, Митя. Мы не отдадим тебя. Что-нибудь придумаем. Спрячем у деда.

Митькины раздумья прервало донесшееся с неба тарахтение. Дрон! Митька поднял голову. Как и все хуторские мальчишки, он научился различать по звуку типы квадрокоптеров. Небольшой мавик жужжит негромко. Тяжелый квадрокоптер, который в народе прозвали Бабой-Ягой, жужжит громко и противно. Настоящая Баба-Яга в ступе: когтистые ноги и мины под брюхом. А этот тарахтит, словно мопед по небу катит. Значит, беспилотник самолетного типа.

Зоркие мальчишечьи глаза нашли в небесной синеве беспилотник. Крылья, три ноги, похож на утку. На восток летит. К земле прижимается, чтобы его русское ПВО не заметило. Эх, если бы я мог предупредить своих на фронте. Они бы его сбили.

Надо бежать домой. Мать услышит тарахтение, забеспокоится. Позовет, а меня нет среди ребят. Потом будет ругать за отлучку. Родители не разрешали ему уходить с хутора. ВэСэУшники периодически прочесывают зеленку. Услышат шаги за деревьями, могут подстрелить. Митька это понимал. Старался быть осторожным. Но не мог не ходить к дубу. Только с него виден фронт. Там воюет его старшая сестра Марина. Он никогда не видел ее вживую, только на фотографиях.

Марина в тринадцатом году, еще до его рождения, уехала в Донецк. Она хотела стать медсестрой и поступила там в медколледж. А потом был четырнадцатый год, к власти в Киеве пришли бандеровцы. Донецкие восстали, и между их хутором и Донецком улеглась огненная змея фронта. А Марина окончила колледж, да так в Донецке и осталась. Родители говорили соседям, что дочь в больнице работает. А на самом деле сестра пошла добровольцем в Донецкий Корпус Народной Милиции, а с двадцать второго года в русскую армию. И вот уже три года командует отделением эвакуации раненых с поля боя.

Митька тоже бы на фронт подался, к сестре в отделение. А еще лучше в разведчики. Как бы ему тогда хуторские ребята завидовали. Да мать и отца жалко. Если он на фронт убежит, родители переживать будут.

Пока он мечтал о боевых подвигах, беспилотник исчез из виду. Митька вздохнул. Пора домой. Он прислушался: нет ли чужих в лесополосе. Тихо. Он хотел спрыгнуть на землю и тут увидел, что бурьян на поле шевелится. Ветра нет, отчего он колышется?

Митька затаился в листве. И вовремя. Из бурьяна выглянул мужчина. Не в форме, в гражданском. Выгоревшие на солнце волосы цвета соломы. Мужик так себе, обычный, на хуторских похож.

Чужак огляделся и пополз к лесополосе. Не перебежал, а зачем-то пополз. Странно, ведь никого поблизости нет. Митька присмотрелся. И ползет он как-то странно, толкая тело локтями и одной ногой. А где же другая? Митька захлопал ресницами. У незнакомца не было правой ступни. Изорванная в клочья брючина волочилась по земле. Дополз до лесополосы и скрылся в кустах.

Раненый? Наступил на мину, и оторвало ногу? Может ему нужна помощь? Первой мыслью Митьки было броситься к незнакомцу, но он не шелохнулся, чтобы не выдать себя. Война научила остерегаться чужаков. Кто этот человек? Свой или не свой? Если бы он был не свой, то зачем ему прятаться? Выполз бы на дорогу, чтоб его подобрали. По ней ВэСэУшные машины так и шныряют. Но он не хочет попадаться им на глаза. Значит свой. И раненый.

Митька неслышно сполз по стволу и вышел в поле. Если красться между деревьями, незнакомец подумает, что его окружают. А на открытом пространстве ему будет видно, идет мальчишка.

Митька приблизился к кустам и тихо сказал:

— Дяденька, я свой. Я на дубе сидел и видел, как вы по полю ползли. Вы раненый? Я хочу вам помочь.

Ответа из кустов не последовало, и тогда Митька торопливо зашептал:

— Не бойтесь, я свой. Я сюда часто прихожу. Дуб высокий, и я с него на восток смотрю. Жду, когда свои, русские придут.

Кусты раздвинулись, и показалось лицо незнакомца. Губы у него были растрескавшиеся. Взгляд настороженный.

Митька, желая завоевать доверие незнакомца, сказал:

— Я свой, тутошний, с хутора.

И для убедительности добавил:

— Моя сестра санинструктором в Первом Донецком корпусе.

Сказал и прикусил язык. Родители строго-настрого запрещали ему рассказывать о сестре. Но невольное признание растопило лед настороженности в глазах незнакомца, и его взгляд потеплел.

— Вы разведчик? — спросил Митя.

Незнакомец не ответил на вопрос, а проведя языком по сухим губам сказал:

— Мне бы водички, сутки не пил.

— Водички? — обрадовался просьбе Митя. - Это я мигом, сбегаю на хутор и принесу.

— Погодь. Родители есть?

— Есть. И мамка, и папка.

— Отца мобилизовали в ВСУ?

— Нет.

— Что так?

— Папка без ноги, в автоаварию попал. Давно. Молодым еще. На протезе ходит.

— Понятно.

— А что у вас с ногой? — с сочувствием спросил Митька.

Незнакомец усмехнулся.

— У меня тоже, как и у твоего папки, протез. На мину-лепесток наступил, и протез вдребезги. Первый раз подорвался еще в пятнадцатом году. Спасибо товарищам, вынесли. Мне протез сделали, и я к своим товарищам вернулся. Не могу дома сидеть, пока они воюют.

— Ну, я сбегаю за водой?

— Нет.

— Почему?

— Это — не игра. Всякое может случиться. Сделаем так. Иди домой и расскажи про меня отцу. Пусть он воды принесет, если посчитает нужным. Пароль, чтобы я его узнал, слово…

— Аника-воин, — предложил Митя. — Никто не догадается. Так меня дед Максим назвал, когда я сорняки прутом рубил.

Незнакомец улыбнулся.

— Пусть будет «Аника-воин». Я здесь подожду до вечера. И вот еще. Если вздумаешь ослушаться и сам воду принесешь, пить не стану. Вылью. Понял?

— Понял.

— Тогда иди.

Митька вприпрыжку побежал домой. Он молил Боженьку, чтобы застать отца дома. Отец часто отлучался. Соседи говорили, что у него золотые руки: и столярное дело знал, и печь сложить мог, и мотор, если у кого машина забарахлит, разберет и починит. Митьке нравилось в моторах копаться и от отца уже кое-чему научился.

Он подбегал к холму, когда из-за него показалась фигура в военной форме. Митька тотчас упал в лопухи, чтобы не заметили. На тропу вышло трое солдат.

Патруль! Идут к лесополосе. Могут ее прочесать и тогда найдут донецкого разведчика. Что делать? Как его спасти?

Митька вскочил на ноги и побежал по полю. Ему было страшно, но желание помочь своему бойцу было сильнее.

— Стой! Стой! Стрелять будем!

Но он продолжал бежать. Раздалась автоматная очередь. Митька остановился. На его счастье, патрульный, увидев мальчишку, стрелял в воздух.

— Иди сюда, — приказал ему командир патруля. - Чей будешь?

— Я с хутора. Отпустите меня, дяденьки, — притворно-жалобным голосом заныл Митька.

— С хутора? А зачем бежал?

— Испугался вас, дяденьки.

— Дурень! — пожурил его пожилой патрульный. Видно, у него тоже были дети, и он не хотел брать грех на душу. — Мы же тебя могли подстрелить.

— Проверить надо. Может, он оттуда? — командир ткнул пальцем в сторону фронта. — Разведчик. Вынюхивает, что и где у нас располагается. Поведем на хутор и там спросим: чей он?

Патрульные повели его к хутору. Митька ликовал. Ему удалось увести патруль от лесополосы, где прятался донецкий разведчик. Они подошли к хутору. Во дворе крайней хаты тетка Мария кормила курей.

— Этот пацан с вашего хутора? — спросил у нее командир патруля.

— С нашего. Сынишка Михаила и Нины Кравченко. Их хата вон там, — тетка Мария взмахом руки указала на Митькин дом.

Командир патруля, глядя на черноволосую молодую хуторянку, заулыбался.

— Ты бы, хозяюшка, молочка нам вынесла, пить охота.

Тетка Мария сердито посмотрела на него. На хуторе не любили ВэСэУшников. Особенно после вчерашнего визита волонтеров, грозивших отобрать детей у хуторян.

Пожилой ВэСэУшник, которому было не по душе конвоировать мальчишку, легонько толкнул ладонью Митьку в спину.

— Дуй до дому, хлопец. И в следующий раз не уходи далеко. Фронт рядом.

Митька рванул со всех ног по улице. Он решил о встрече с патрулем дома не рассказывать. Зачем родителей лишний раз тревожить. Добежал до калитки и оглянулся. Патруль уходил с хутора не к лесополосе, а в другую сторону. Обрадовавшись, он хотел юркнуть в свой двор, но его остановил выкрик:

— Кравчик, Кравчик, погодь!

Кравчик — это его так ребята, сократив фамилию, кликают. К нему с противоположного конца хутора бежали Пашка Дрозд и его младшие братья-погодки Вова и Саня. Дрозд - это не кличка. Это у них фамилия такая. Птичья.

— Мы тебя все утро ищем. Где ты пропадал? — спросил Пашка.

— А зачем я вам?

— Хотели с тобой в войнушку поиграть. На развалинах коровника. Пара на пару. Я с Вовой, а ты с Саней.

— Не могу, мне домой надо.

— Сбегай домой и к коровнику приходи. Мы будем ждать тебя.

— Не могу.

— Почему?

— Сказал не могу, значит, не могу.

— Ладно, — сказал Пашка. — Так и быть. Ты и Саня будете своими, а мы — не своими. Только приходи.

Когда играли в войну, никто не хотел играть за не своих. Поэтому Пашка, желая соблазнить товарища, сделал такое предложение.

Митька взмолился:

— Дрозд, пойми! Мне не до игры. Честное слово, не могу.

На радость Митьке, отец сидел за столом и хлебал щи. Мать возилась у печи.

— Папка, — с порога крикнул Митька и, понизив голос, заговорчески прошептал, — там, в зеленке раненый разведчик. Свой. Пить хочет. Ему бы водицы отнести.

Отцовская рука вздрогнула, и он отложил ложку.

— Ты о чем, сынок?

Митька приблизился к столу и начал сбивчиво рассказывать:

— Он выполз из бурьяна. Я на дубе сидел. У него штанина в клочья разорвана, ноги нет. В кустах спрятался. Он попросил воды. Я хотел принести, но он не разрешил. Приказал рассказать про воду тебе. Вот. Папань, отнеси ему воды. Он свой и раненый.

Мать бросила возиться с горшками и кастрюлями.

— Митя, сколько раз я просила тебя не уходить с хутора. Война рядом. Подстрелить могут.

— Мама, но он же раненый и пить хочет.

Отец встал из-за стола.

— Мать, погоди. Наставления потом будешь читать. Дай разобраться. Говори толком, где ты его нашел?

— Я же сказал, в зеленке. В лесополосе за холмом. Я залез на высокий дуб, который обгорел с одной стороны. На восток, на фронт смотрел, где Марина за донецких с ВэСэУшниками воюет. А он выполз из бурьяна и в лесополосу. Я слез с дуба и подошел к нему. Сказал что я свой и…, Митька виноватыми глазами посмотрел на отца, — признался, что Марина воюет за Россию. Хотел, чтобы он поверил, что я свой.

Отец положил ладонь на Митькино плечо.

— Ладно. Сказал и сказал. Назад не воротишь. Так ты говоришь, он в зеленке, за холмом?

— Да. В кустах. Недалеко от дуба.

— Знаю про тот дуб. Нина, собери что-нибудь поесть и в баклажку воды налей.

Митька увидел, как у матери собрались морщинки вокруг глаз. Она подошла к отцу близко-близко и прошептала:

— Миша.

— Что Миша? А если бы там пряталась наша дочь Марина? Люди мы или нелюди?!

Мать отпрянула от отца, словно ее обожгло. Она понурилась и, собравшись силами, выдавила из себя три коротких слова.

— Ты прав. Иди.

Отец обнял её за плечи и, ободряюще улыбнувшись, сказал:

— Вот и мои костыли, на которых я после аварии ходил, пригодились. Ему отдам. Пойду в сарае поищу.

Пока мать собирала еду, отец нашёл костыли и вернулся в дом.

— Один костыль возьми, — посоветовала мать. — Ему два не нужны. И себе подмышку. Будто тебе на протезе ходить трудно и костыль в помощь. Если на ВэСэУшный патруль нарвешься, отбрешешься: мол, по делу в лесополосу пришел - набрать хворост для растопки.

— Папань, я с тобой пойду, — Митька умоляющими глазами посмотрел на отца. — Покажу, где он прячется.

— Дома сидеть будешь. И из хаты никуда, пока не вернусь.

Мать посмотрела на мужа, потом на сына и дрогнувшим голосом сказала:

— Митя дело говорит. Возьми его с собой. Если патруль встретится, так достоверней будет. Ты на костыле, сын помогает собирать сучья. И еды у вас на двоих, будто для себя взяли. Перекусить, пока сушняк собираете. Придраться не к чему будет.

Отец хотел возразить, но мать поцеловала его в щеку и сказала:

— Идите.

Отец с укоризной посмотрел на Митьку: мол, заварил ты кашу. И строго сказал:

— Со мной идешь только до дуба, дальше я один пойду. Залезешь на дуб и наблюдай за округой. Что бы ни случилось, сиди тихо. И к матери вернись!

И закончил разговор, как и раненый разведчик:

— Война — это не игра. Понял?

— Понял, — ответил Митька и с благодарностью посмотрел на мать. Но она поспешно отвернулась, чтобы сын не видел соленую влагу в ее глазах. Когда они вышли из дома, Митька оглянулся. Мать стояла на пороге и крестила их в спину.

Они вернулись часа через два. Мать, опершись на тяпку, стояла в огороде. Она специально начала полоть грядки. С огорода просматривалась тропа, убегавшая через поля к лесополосе. Мать ждала их, как тут дома усидеть. Митьке это было понятно: нет ничего хуже, чем ждать.

Когда они подошли, Митька не выдержал, нырнул в прореху в плетне и подбежал к матери.

— Мама, мы...

Она не дала ему договорить и прижала к себе крепко-крепко.

— Сыночек.

Подошел отец. Сбросил с плеч вязанку хвороста, и они молча пошли к дому. И только затворив дверь, мать спросила глухим от переживания голосом:

— Никто не встретился?

— Никто, — ответил отец.

— Только один БТР протарахтел дизелем по дороге. Мимо проехал. Я с дуба наблюдал за округой, — доложил Митька. Его распирала гордость, что он поучаствовал в таком важном деле. И как настоящий разведчик наблюдал за местностью, пока отец разговаривал с донецким бойцом.

— О чём договорились?

— Вечером в сумерках пойду к нему и поведу к ЛБС, — ответил отец. — Помогу обойти ВэСэУшные посты и перейти к своим.

— Миша, выслушай меня, — сказала мать. — Тебе знакомы здешние места, но не так, как деду Максиму. Он грибник. Все овраги и балки знает в округе. До вечера время есть. Надо его позвать и с ним маршрут уточнить. Его совет не помешает.

Отец пожал плечами, и мать повернулась к Мите:

— Сбегай к деду, позови.

Митька пулей вылетел из хаты. Дед Максим сидел у открытого окна и что-то паял.

— Деда! — вбежав во двор, закричал Митька. - Тебя мамка и папка к нам зовут! Срочно!

— Срочно? — удивился дед. — Что так?

Из-за дедового плеча выглянула бабушка.

— Что случилось, внучек?

— Не знаю, — соврал Митька.

Не мог же он вслух на весь хутор доложить о причине. Но бабушка всегда понимала его с полуслова и сразу догадалась, что причина важная.

— Иди, дед. Раз срочно, значит, твоя помощь требуется.

Дед посмотрел на бабушку, отложил паяльник и вышел во двор. Митька шел рядом с дедом и подпрыгивал от нетерпения. Будь он один, то короткую хуторскую улицу пробежал бы за один миг.

Мать и отец сидели за столом. Дед подсел к ним. И, догадавшись по выражению их лиц, что его позвали по серьёзному делу, коротко, по-военному сказал:

— Докладывайте.

Отец также коротко поведал ему о произошедшем.

— Задача понятна, — сказал дед. — Дойти до фронта за ночь. Его надо переходить на рассвете, когда в небе дронов меньше. Будете петлять, не успеете. С разведчиком пойду я.

— Нет, — возразил отец. — Это моя забота.

— Забота твоя, а выполню ее я. Душманские бандиты в Афгане свои горы лучше нас знали. А здесь моя земля, и я по ней с закрытыми глазами могу ходить. Я проведу его самым коротким путем.

Отец, не соглашаясь, вскочил на ноги, но дед не дал ему и рта открыть. Стукнул кулаком по столу.

— Прекратить разговоры! Приказы старших командиров должны исполняться беспрекословно. Я и по родству, и по званию старше тебя. Старшина советской армии Максим Кравченко приказывает: всем сидеть дома и ждать.

— Но он тебя не знает.

— Скажу пароль, узнает. Мне не впервой в разведку идти. Два бойца из своих всегда друг друга поймут.

Дед ушёл из хутора, когда солнце начало клониться к закату. Заядлый грибник, он даже летом - не в грибной сезон умудрялся вернуться не с пустыми руками. Так что хуторяне не обратили внимания на его уход. Понятное дело, вечером зной спал, вот дедуля и пошел шастать по балкам.

Митька и родители из хаты не выходили. Мать приготовила ужин и позвала мужчин к столу вечерять. Но все трое ели вяло. Какая еда, когда от тревоги за деда кусок в горло не лезет? Как стемнело, Митьку уложили спать.

— Рано ещё, — попробовал возродить он, но мать настояла:

— Лежи. Раньше встанешь. Как раз к приходу деда.

Митька подчинился, но ему не спалось. Он вертелся в постели всю ночь и прислушивался, не скрипнет ли дверь в сенях. В окне уже начало светлеть, когда его сморил сон. Он провалился в него, как в прорубь, и никак не мог вынырнуть.

Когда он проснулся, уже было солнечное утро. Первое, что услышал Митька, — негромкий смех деда. Вернулся! Дед Максим живой и невредимый! Митька соскочил с кровати и рванул на кухню.

— Деда! — закричал он, захлебываясь от радости. — Деда!

Дед Максим прижал внука к себе.

— Тише. Вон сколько я грибов насобирал. Докладываю: задание выполнено, старшой. Да-да, Митька, я теперь тебя буду так называть «старшой». С тебя дело началось, а мы его до конца довели. Твоя мамка нам грибной суп сварит. Бабушку позовем и впятером откушаем. Сбегай за ней.

— Сбегаю, — пообещал Митька. — Грибной суп я люблю. А как тот разведчик? Ты довел его до своих.

— Митя, военную тайну следует хранить, — укоризненно произнес дед. – Даже между своими следует говорить о ней так, чтобы не свои, подслушав, ничего не поняли. Поэтому я доложил по-военному коротко: задание выполнено. Запомни раз и навсегда: зубы нам даны не только для того, чтобы жевать. Но и для того, чтобы язык за зубами держать. Проболтаешься, быть беде. Понял?

— Понял, — ответил Митя и клятвенно пообещал:

— Теперь я не только буду держать язык за зубами, но и прикушу, если понадобится.

— Молодец, «старшой»!

— А раньше ты меня Аникой — воином называл.

— Так это я шутейно.

— Деда, а кто такой Аника?

— Так в народе хвастунов называют. На словах — герой, а на деле - трус.

— А разве я такой?

— Не такой. Ты свой парень.