«Миракл»
В маленьком продуктовом магазине коренастый, почти квадратный Семён в закатанных спортивных штанах и футболке «которую не жалко» крутился вокруг бочки с питьевой водой, набирая воду в пятилитровые баклажки. Множество лишних суетливых движений явно указывало на то, что действие это для Семёна — непривычное.
— Поню-ю-ю-хаешь! — под нос себе с чувством протянула баба Галя, подразумевая, что избалованному комфортом россиянину предстоит в полной мере вкусить перченой жизни Луганщины.
— Чего, бабушка? — мужичок быстро развернулся к ней, всей своей квадратной фигурой выражая готовность помочь старушке.
— Та шо ж творишь?! Прольется же! — пролаяла баба Галя и неожиданно лихо подскочила перекрыть кран.
Характер у бабки был прескверный. Но при этом она совершенно искренне желала окружающим добра. Поэтому в красочных выражениях объяснив Семёну, какой он дурак и растяпа, баба Галя помогла россиянину, ничего не разлив, набрать воды по самый краешек баклажек, а затем скомандовала:
— Вон туда поставь! Наташка посмотрит, — Наташей звали смазливую продавщицу магазинчика.
Семён вопросительно глянул на старушку. В ответ она повелительно кивнула на свои две канистры с водой:
— Тут, через улицу.
Крепкому Семёну не составляло особого труда нести бабушкины канистры, но, глядя на невысокую сухенькую бабу Галю, он удивился:
— Как же это вы сами таскаете?
— А так и тягаю!
— Одна живёте, да?
Из-под старых нависших век поблекшие глаза бабы Гали послали Семёна с его вопросами неприлично далеко.
Со своим старшим сыном баба Галя не разговаривала с 2014 года, с того дня, как он предложил увезти ее к себе в Киев, который скоро заживет прекрасной европейской жизнью. А младший сын ушел в ополчение и в 2015-ом погиб. Невестка-вертихвостка через три года не постеснялась второй раз замуж выйти в свои пятьдесят лет. А у внучки давно своя семья в Луганске. Ничего этого баба Галя не рассказала Семёну.
Про самого Семёна она без разговоров все видела: россиянин, по всему видно — гражданский, а раз гражданский, то из дорожных рабочих, что делают дорогу от Алмазной до Стаханова — кому еще тут, в Алмазной, быть, приехал из Омска, потому что Стахановскую агломерацию отстраивает Омск. Такой теперь порядок, что регионы большой России берут под шефство разбитые города Донбасса. О чем еще расспрашивать?
Канистры с водой баба Галя отобрала у Семёна перед калиткой своего дома, на корню обрубив его стремление донести их хотя бы до порога.
Ее дом был маленьким и довольно обшарпанным. Но, возможно, как раз на фоне этого убогого домишки грядка с холеными сортовыми розами выглядела особенно великолепно. Семён имел неосторожность похвалить цветы.
— Ой-ой! — насмешливо протянула баба Галя в качестве ответа на комплимент, — ну стой!
И с тяжелыми канистрами в руках она медленно поковыляла к хате.
Семён, стоя у калитки, чувствовал себя абсолютно по-дурацки. Чего он тут стоит? Как будто ждет от старухи благодарности за совершенно обычную, необходимую помощь. А с другой стороны, уйти — как-то невежливо, что ли.
Бабушка выползла из дома и, согнувшись буквой «Г», зависла над грядкой.
— Да вы что, не надо! — закричал Семён, когда до него дошло, что она для него срезает свои розы, которые, казалось, единственные, добавляют нежных красок в картину обветшалого жилища вредной старушки.
Баба Галя на секунду почти выпрямилась и недовольно махнула рукой.
— Да бабушка, ну хорош, я сейчас к мужикам в вагончик с цветами припрусь?!
— Так ты вон, к Наташке воду забирать пойдешь, и подари, она — баба простая насчет того самого.
Старушка протягивала Семёну пять длинных полураскрытых роз с лепестками цвета рассветного солнца — розовыми с золотым отливом, и испытующе смотрела. Он, смущаясь, взял розы, и баба Галя колюче улыбнулась, как улыбаются люди, когда им нравится, что они оказались правы, но только то, в чем они оказались правы, эти люди категорически осуждают.
— Да нет! Я-то женат! — слишком поздно спохватился Семён, — мне не надо!
— Ну-ну, — уже повернувшись к Семёну спиной и ковыляя к дому, посмеивалась себе под нос баба Галя, — не надо ему!
Она сама была замужем два раза и прекрасно знала «кобелячью ихнюю породу».
В комнатке бабы Гали с двух противоположных стен смотрели друг на друга Иосиф Сталин на черно-белом портрете и Богородица на старой иконе. Со Сталиным старушка целый день многозначительно переглядывалась, осуждая соседей. А Богородице молилась по вечерам. Баба Галя молилась долго и усердно. Она повязывала на голову чистую, старательно выглаженную косынку, зажигала свечу и брала в руки молитвослов, который в сущности ей был не нужен — одни и те же молитвы баба Галя читала уже девятый год, даже не замечая, что давно стала делать это с закрытыми глазами. Затем, отложив молитвослов, она брала в руки тетрадку, в которой поименно были записаны все, кого баба Галя считала нужным помянуть в своих молитвах. Заупокойный список занимал четыре страницы. Перед половиной имен стояла приписка «воин». Это были отец бабы Гали, прошедший Великую Отечественную, ее сын-ополченец, его товарищи, соседи и даже незнакомые погибшие военные, про которых ей кто-то когда-то рассказал. Заздравный список состоял исключительно только из воинов. Это был личный способ бабы Гали делать все для победы, не отвлекаясь на остальные мелочи.
Утром следующего дня баба Галя пришла в магазин за сдобными булочками. Привозили их два раза в неделю, а разбирали за пару часов. На столе у Наташкиной кассы в обрезанной пластиковой бутылке красовались пять стройных роз необычного золотисто-розового цвета.
— Ухажер? — колюче улыбнулась баба Галя.
Наташка горделиво кивнула.
— Ну-ну, — едко протянула старушка.
Ковыляя к дому, баба Галя встретила Аннушку — пожалуй, единственную соседку, которой она выказывала уважение. Аннушка была вдовой героя, матерью красавца-артиллериста, продолжившего дело отца, врачом и волонтером в детском доме. Единственным ее недостатком, по мнению бабы Гали, была страстная любовь к сплетням. Она сама не понимала, что только за эти самые сплетни и прощает Аннушке её невыносимую идеальность.
— У Натахи-то нашей новый кавалер!
— Ишь-ты!
— Дорожник, с Омска. Длинный такой, худющий.
— Длинный? — переспросила баба Галя, вспоминая приземистую фигуру Семёна.
По достоверным сведениям Аннушки именно длинный-худющий одарил Наташку пятью великолепными розами. А свои розы баба Галя ни с какими другими бы не спутала! Внучка для нее этот сорт из Краснодара заказывала. Название еще какое-то дурацкое — «Миракл». «Это же по-английски! «Чудо» переводится!» — смеялась внучка. А бабушке все равно казалось, что могли бы и покрасивее розу назвать.
Цветы были отрадой старушки. В редкие наезды внучки они вместе усаживались на диван и с внучкиного телефона выбирали подарки для бабушки: луковицы тюльпанов и лилий, кустики роз — и обязательно, чтобы ни у кого в Алмазной таких не было.
Получается, из сказанного Аннушкой следовало, что розы вместе с информацией о сговорчивости продавщицы насчет «того самого» коренастый передал какому-то своему соседу по вагончику — длинному и худющему.
Баба Галя снова встретила Семёна спустя неделю в том же магазинчике у бочки с водой. Наполнив баклажку ровно по краешек, Семён в нужный момент ловко закрыл кран и без лишней суеты закрутил крышку. Увидев старушку, он широко улыбнулся:
— Здравствуйте, бабушка! Тоже за водичкой?
В руках у бабы Гали были знакомые Семёну канистры, поэтому, не дожидаясь ее ответа, он составил свои баклажки бочком к прилавку.
— Наташ, посмотрите? Я бабушке схожу помогу.
— Галиной Алексеевной меня зовут, — снисходительно бросила старушка.
— Семён, — удивленно отозвался рабочий, подсознательно считав, что за какие-то ему самому неведомые заслуги снискал благосклонность заносчивой бабки.
По пути до дома баба Галя расспрашивала Семёна про жену и дочку, одобрительно кивала, чем доставляла ему невероятное удовольствие: он любил рассказывать про своих девочек. Дочку жена назвала Дианой — как принцессу. Правда, росла она папиной любимой бандиткой. А Оля, жена, вечно их окультуривает: таскает по всяким театрам и выставкам.
— Ну а к нам-то денег приехал заработать, чи шо?
— Да не то что денег, — замешкался Семён.
Он не был героем. Если бы к нему подошли, протянули автомат и спросили: «Пойдешь?», Семён бы согласился. Не потому, что хотел, а потому что просто должен был бы согласиться. Но его спросили только, поедет ли он делать дорогу. И Семён поехал.
Из-под старых нависших век поблекшие глаза снова испытующе смотрели на него.
— Просто, — Семён окинул взглядом разбитую улицу, — нужен ведь.
Он неловко улыбнулся. И в этой улыбке баба Галя увидела то, что Семён больше всего на свете хотел скрыть: здесь, в ее относительно спокойной Алмазной, в целых шестидесяти километрах от линии соприкосновения, этому крепкому сибиряку было страшно.
И старушка неожиданно мягко повторила:
— Нужен.
Вечером она, как обычно, зажгла свечу, повязала наглаженную косынку, взяла молитвослов в руки и, закрыв глаза, зашептала «Отче наш». Затем она нараспев прочитала Псалом девяностый и Молитву Кресту, молитвы Александру Невскому, Сергию Радонежскому, Георгию Победоносцу, Иоанну-Воину. Не открывая глаз, она взяла в руку вложенную между страниц маленькую заламинированную икону Архистратига Михаила — предводителя небесного воинства. Эту икону когда-то священник подарил ее младшему сыну. На оборотной стороне была написана молитва, которую воинам положено читать перед сражением. Баба Галя читала ее от их имени, на правах матери. Потом следовал длинный канон Богородице. Наконец, она взяла в руки тетрадку, поименно помянула покойных, перекрестилась три раза и принялась за живых:
— Спаси и сохрани, Господи, воина Андрея, воина Александра, воина Константина, воина Вадима, воина Алексея, воина Петра, воина Екатерину, воина Михаила, воина Артёма, воина Николая, воина Максима, воина Ахмеда, воина Баура — независимо от вероисповедания в ее представлении они все были Христовым воинством — воина Димитрия, воина Ивана — этот список был длинным. Закончив, баба Галя, как будто извиняясь, улыбнулась Богородице и добавила — раба божия Семёна.
В три часа ночи Семён почему-то проснулся. Страшно захотелось курить. Осторожно, стараясь не потревожить присвистывающего во сне соседа — длинного и худющего кавалера Наташи из продуктового, он слез с верхней полки двухъярусной кровати и тихонько просочился в дверь. Вязкая южная ночь была чуть приправлена запахом дорожного битума, но природный ее аромат сочной, входящей в расцвет жизненной силы, листвы уверенно брал верх. Семён выдохнул сизый табачный дым в густо-черное бархатное небо и, разглядывая яркие, как будто из детского мультика про белых медведей, звёзды, бесцельно побрел прочь от вагончиков, в которых крепко спали его уставшие товарищи-работяги. Вдруг огромное черное небо со страшным грохотом раскололось пополам. Казалось, что прямо из этой небесной расщелины вниз на Семёна обрушилась не пойми как там оказавшаяся земля. Звезды вспыхивали и потухали, а затем наступила темнота.
В маленьком продуктовом магазине обсуждали ночной прилет по бытовому городку омских дорожников.
— Ну не суки, а? Люди мирные, приехали строить!
— Тю! Они по больницам лупят, а ты говоришь!
— Знать бы, какая мразь навела!
Наташа молча старательно натирала прилавок, поджимая дрожащие губы. Баба Галя осторожно подошла к ней.
— Наташ, твой-то жив, не знаешь?
Наташа чуть вздрогнула, еще сильнее сжала губы и замотала головой.
— Ох-ох-ох, — тяжело выдохнула старушка.
— Там воронка прямо на месте вагончиков, где они ночевали. Кирюха, Светкин малой, бегал смотреть уже, — сдавленно проговорила девушка, — говорят, вроде скорая увозила кого-то, раненых.
— Куда ж повезли, к нам, в Стаханов, чи в Луганск? Узнать, вдруг уберег Господь?
— А я — кто? Жена? Родственница? — продавщица снова принялась натирать и без того чистый прилавок, — кто мне скажет-то?
— Да, не скажут, — понурилась баба Галя.
Прошел год, и снова зацвели розы. В розарии Омского дендрологического сада Оля увлеченно слушала экскурсию, пока ее муж с дочкой бессовестно перешептывались и хихикали.
— А маме бы понравилось, если бы ты для нее розу украл?
— Нет, маме бы не понравилось.
— А мне бы понравилось.
Семён попытался строго посмотреть на дочку, но тут же заулыбался, встретившись с ее хитрыми блестящими глазами.
— Ну одну!
— Диана!
— Ну смотри, какие клевые!
Он повернул голову. На стройных стеблях красовались головки роз с золотисто-розовыми, словно солнце на рассвете, лепестками.
— Пап! — Диана осторожно подергала отца за рукав, — папа!
За год Семён почти полностью восстановился после тяжелой контузии, но иногда «зависал», когда к нему неожиданно возвращались воспоминания. Девочку это всегда пугало. Она легонько ущипнула его за руку.
— Ты опять?
Семён похлопал глазами, как будто только что проснулся, обнял дочку и шепотом прочитал название сорта на справочной табличке около куста:
— Миракл...
