СВОи

Я знала это, ясно чувствовала скорое пришествие беды, словно невидимые грозовые тучи шептали о скором начале грозы. Однако я не верила «глупым предчувствиям», ведь в окно аудитории так ярко светило солнце, обещающее прекрасный день. Уже тогда было поздно. В тот момент, когда я почувствовала холодок, пробежавший ящеркой по позвоночнику, ничего уже нельзя было изменить.

Мне позвонили прямо во время занятия. Увидев, что звонок от папы, а не от каких-нибудь мошенников, я извинилась перед преподавателем и выскользнула из аудитории. Про себя я гадала: что послужило причиной этого внезапного звонка, ведь папа так гордился моим поступлением в университет и ни за что не стал бы отвлекать меня от учебы по пустякам.

— Алло, пап! Привет, — ответила я, взяв трубку. Мой голос был немного обеспокоенным, но по-прежнему веселым. Если бы я только знала…

— Дочь, твоя сестра… — послышался сдавленный вздох, как будто мужчина на том конце провода едва сдерживал эмоции. — Она умерла.

 Я как будто ослепла и оглохла одновременно. Я смотрела вокруг и думала только о том, как мир мог не исчезнуть, не сгореть в адском пламени и не взорваться после такой новости. Как проходящие по коридору студенты и гомонящие на улицах люди смеют жить, дышать и двигаться, когда самый важный человек в моей жизни ушел. Как они смеют радоваться. Как я сама смею существовать, когда она больше не существует?!

— Как… Как это произошло? — мой голос был хриплым, словно я не говорила, по крайней мере, пару сотен лет. Кажется, так оно и было: именно столько я съезжала по стенке, пока не оказалась на полу.

— Здание, где она работала, атаковал беспилотник. Ты же знаешь, ее кабинет на самом верхнем этаже, прямо под стеклянным куполом. В это время она проводила совещание. Никто не выжил, — он помолчал, а затем добавил. — Пятнадцать человек, Жень. Включая ее.

 Господи. Господи. Господи! Я отчаянно сжала пальцы в кулаки, желая поцарапать нежную кожу ладоней. Оставить кровоподтеки, которые, возможно, хоть немного снимут мою вину. Вину за то, что я продолжаю дышать, в отличие от нее.

 Сколько раз я ей говорила, чтобы она попросила сменить свой кабинет на другой, более надежный: на первом или хотя бы на третьем этаже. Чтобы их не достал ни один снаряд, ни один беспилотник. Господи, неужели это не сон? Да ведь не может быть это реальностью! Это не может быть правдой!

 Но она только улыбалась, соглашаясь, гладила меня по голове и обещала обязательно как-нибудь поменять кабинет, как только станет поменьше работы. Ее никогда не становилось меньше. Она так хотела отдохнуть: съездить в отпуск на пляж и просто полежать на берегу, не забивая голову проблемами. Я даже легко могла представить, как она, улыбаясь, ест со мной пиццу и обсуждает только что просмотренный нами фильм. Потом ее шляпу сдует морской ветер, и мы вместе побежим за ней, пока мне не придется нырнуть в соленую воду, чтобы все-таки поймать ее.

 Эта фантазия никогда не станет правдой. Никогда-никогда. Потому что произошло самое страшное в жизни — смерть. И не нужно никаких возвышенных фраз о безответной любви или насилии, которые, якобы, являются самым ужасным, что может произойти на всем белом свете. Нет, глупы возвышенные, но пустые поэты, считающие так. Все можно изменить: можно встретить новую любовь, можно отомстить обидчику, причинив ему боль, или став счастливым вопреки. Невозможно исправить только смерть.

 — Я приеду к тебе завтра, — сказала я папе и тут же трусливо сбросила трубку. Я не могла сейчас воспринимать еще и его боль.

 Я действительно почти ослепла от горя, экран телефона расплывался перед глазами, хотя слезы так и не пришли: глаза оставались сухими и как будто горячими. Билеты на поезд я купила первые попавшиеся. Потом я встала на почему-то дрожащие ноги и пошла в кабинет, запретив себе думать о произошедшем.

 Видимо, я все же не смогла сделать вид, что ничего не произошло, потому что даже преподаватель, посмотрев на меня, спросил о моем самочувствии. Я сказала, что по семейным обстоятельствам вынуждена уйти домой. Он не стал возражать, хотя обычно терпеть не мог пропуски своих занятий. За время моего отсутствия он, похоже, раздал ребятам какую-то работу, потому что в аудитории царила тишина. Только подруга, которая сидела со мной за одним столом, подняла на меня глаза и взволнованно спросила, что со мной произошло. Я собирала рюкзак молча и ответила только тогда, когда она, кажется, уже не надеялась на то, что я вообще отвечу.

— Моя сестра умерла, — ответила я тихо, но под конец фразы голос сорвался на рыдание. Многие ребята из группы, с которыми я неплохо ладила, подняли головы и смотрели с сочувствием, но я уже не видела этого. Невыплаканные слезы застили глаза, но ни одной капельки так и не сбежало по щекам.

 В общежитии я кидала одежду в рюкзак, не глядя, половину ранее милых сердцу вещей оставив соседкам или выбросив на свалку. Я не планировала учиться больше. Остаток времени до прибытия поезда провела на вокзале. Не могла оставаться в замкнутом пространстве, где все напоминало о том, как хорошо и невинно я жила до этого дня.

 Ту ночь, проведенную в поезде, я не помнила от слова совсем. Кажется, я лежала на полке, бессильно смотрела куда-то вперед и вниз и не могла заставить себя даже поинтересоваться, сколько времени. Внутри себя я отчаянно плакала от бессильного гнева. От того, что не могла узнать об этом заранее и отвратить тот беспилотник, пусть даже и вызвав его огонь на себя. От того, что не уговорила, не настояла на перемещении офиса на другой этаж или и вовсе в другое здание. Гнев на себя за то, что не боялась, даже зная об опасностях, которые каждый день меняли лицо моего города в худшую сторону, оставляя ссадины одну за другой. Но в этот раз им досталась крупная добыча: закрылись глаза моей сестры, моей прекрасной малой Родины.

 Я не конкретизировала, против кого обращала свой гнев, но его основная доля все равно доставалась тем гнусным тварям, которые совершали и продолжают совершать эти ужасающие преступления. Словно мы, люди, совсем не братья друг другу. Словно у нас разные души, и некоторые действительно недостойны жизни.

 Впрочем, теперь я отчетливо понимала, что это правда. И, как бы наивна я ни была раньше, теперь-то я знала, что в действительности существуют те, кто недостоин существования. Впрочем, эту досадную ошибку природы и судьбы я собиралась исправить уже в скором времени.

 Папа встретил меня на вокзале. Я подошла к нему и крепко-крепко обняла. Хотелось не упустить ни единой возможности быть ближе к единственному близкому человеку, который у меня остался. Я отдала ему чемодан, и мы сразу пошли на место ее смерти. Пока шли к ее работе, я почему-то с отчаянием представляла его таким, каким видела раньше, пару месяцев назад.

 Прекрасное здание с крышей из темного стекла, величественное и воздушное. Именно таким я всей душой захотела его увидеть. И сестру, веселую, пусть и, как всегда, чем-то занятую. Наверное, если бы желание могло значить хоть что-то в этом мире, оно бы сбылось, настолько сильно я этого хотела.

 Но место работы сестры выглядело, как сломанная игрушка: с разбитыми глазками-окнами, порванной одеждой — отколовшейся плиткой и зияющей дырой вместо сердца в стеклянной крыше. Это было физически больно. Я даже почувствовала, как что-то в груди кольнуло, и невольно схватилась за сердце, хотя тут же усмехнулась этому невольному лицемерию: на гибель здания я отреагировала сильнее, чем на ее… По крайней мере, так наверняка показалось бы любому стороннему наблюдателю.

 Дом одиноко стоял, разбитый и сломанный. До его боли и до ее смерти никому не было дела. Я поднималась по лестнице медленно и тяжело, едва переставляя ноги, как древний старик с варикозом. Хотелось не смотреть на место, где она умерла. Хотелось умереть самой. Но я не могла себе этого позволить. 

 Наконец, бесконечные лестничные пролеты закончились, и мы зашли в разгромленный кабинет. Потолок, зияющий дырой неправильной формы, открывал вид на ярко-голубое небо, несправедливо безоблачное в такой ужасный день. Разумеется, трупы уже убрали, а вот кровь… Ее засохшие следы были тут повсюду, где их не уничтожил, видимо, почти сразу потушенный пожар. Это зрелище было настолько отвратительным, словно вид изломанной маленьким ребенком куклы. Этим ребенком было человечество.

 Я не поехала в морг или на похороны. Не стала, несмотря на явное непонимание со стороны папы. Вместо этого я проводила дни напролет с компьютером. И если первую неделю это были музыка и глупые видео, помогающие заполнить тишину и пустоту внутри, на восьмой день я принялась за поиски. Благо, среднее образование, то бишь медицинский колледж, у меня за плечами уже был.

 Дело оставалось за малым: сходить в военный комиссариат, пройти полное медицинское обследование, а затем и собеседование на психическое здоровье. А затем, уже со всеми документами прийти к папе и заявить: «Пап, я ухожу в армию добровольцем».

 Как же папа ругался! Говорил, что лучше умрет, чем позволит мне рисковать своей жизнью. Что я не должна поступать безрассудно, что он не переживет, если со мной что-то случится. Я слушала в пол-уха. Нет, я любила папу. Но еще ярче я понимала, что смогу жить спокойно только при условии, что буду защищать свою страну от тех, кто стремится разрушить ее до основания. От тех, кто ненавидит мой народ просто за его существование. От тех, кто убил мою сестру, мою малую Родину, и с удовольствием прикончил бы всех, кто мне дорог, если бы была такая возможность.

 Я пойду на фронт, чтобы больше ни один ребенок не захлебывался горем от мысли о том, что его близкий был вероломно убит. 

 Я буду спасать своих. Тех, с кем нас объединяет не одна кровь, а один образ мыслей и одна любовь к Родине. И не буду щадить тех, кто пришел на земли моей страны, чтобы сеять хаос и страх. Потому что это моя страна, моя земля, мои соотечественники. И мои они не из-за паспорта или схожих черт лица, а потому я сделаю все, чтобы защитить их, и знаю, что они также пойдут на все ради меня. Потому что мы одна страна.