Письмо мужу
Вчера ты сказал мне, что уходишь. Что не можешь по-другому. Не можешь смотреть, как там, без тебя, другие… Сказал: «Как мне сыну в глаза смотреть, когда такое творится?» Ты стоял рядом, молча смотрел мне в глаза — пытался разглядеть в них что-то. А что ты там хотел увидеть? Радость? Гордость? А я смотрела, молчала и не знала, как отвечать. Рыдать? Нет, нельзя! Потому что рыдать и кричать «Не иди!» — грешно. А как же другие? Нельзя. Остается только смотреть, как ты уходишь.
Теперь мой мир расколот надвое: до и после. В ушах звенит твой голос: «Я ухожу… Будешь ждать?» Будто воздух перекрыли, будто черная вуаль упала на глаза. Ничего не видно. К такому не каждая жена готова. Да как к такому приготовиться?! Я долго не могла собраться — никаких слов не подберешь. Конечно же, я буду тебя ждать! Каждый день будет таким, будто ты ушел только вчера.
Я прижалась к тебе и считала удары твоего сердца. Считала и плакала — совсем тихо, чтобы не расстроить. Я знала: эти мгновения должны быть теплыми, без горечи. Но пока ты здесь, пока твоя теплая рука сжимает мою, пока твои глаза — чистой голубизны, как аквамарин, — смотрят на меня… я еще держусь. Мне даже удается улыбаться, хоть внутри уже все оборвалось. Сердце упало куда-то вниз, застыло там ледяным комом — и не слышно, бьется ли оно? Я слышу, ты что-то говоришь, но слова не могу разобрать, только киваю, потому что надо кивать.
Пальцы дрожат, а руки все делают сами: надевают ладанку-образок, крестик поверх рубахи, под самый ворот. Поглаживаю по щеке и не могу наглядеться, а ты мне говоришь: «Ты только верь — и я вернусь». А что мне остается — только верить. Не верить нельзя. Потому что если не верить — тогда зачем просыпаться и думать про завтра?
И когда ты уходил, тогда я отпустила. Смотрю тебе в спину, а ты идёшь — так размашисто, по-мужски, будто сам по себе, не мой уже, а солдат. Вижу, дошел до поезда, остановился на секунду, обернулся и помахал рукой. Улыбнулся из последних сил, и я машу в ответ — и скрылся в толпе людей.
И тут меня прорывает. Не криком — кричать нельзя: дети, твои родители… Мать прижимает ладонь ко рту и зажимает так сильно, что зубы впиваются в кожу. Плечи трясутся, слезы текут градом, а я стою посреди улицы, глотаю этот вой, давлюсь им, чтобы не обратить на себя ничьего внимания, — и иду домой.
А там все как во сне: вот дом, вот квартира, порог — а уже по-другому. Темно и тихо. Твоя машина стоит. Люди под окнами проходят мимо, спешат по делам — все как тогда, когда мы сидели за столом, пили горячий чай и смотрели старые фильмы. А теперь этого нет. Будто половину души вырезали и унесли с собой.
Даже ночью не спится. Лежу на твоей половине кровати, вдыхаю запах твоей подушки, глажу твою сторону и шепчу в темноту: «Вернись. Только вернись. Я буду ждать! Сколько бы зим ни прошло, сколько весен — ты только вернись!»
